Был такой город

Навигация по странице:
1) Интервью о книге «Был такой город» с Полиной Санаевой
2) С чистого листа | Отрывок из книги «Был такой город»
3) Олег Санаев, журналист, 40-е-50-е годы «Был такой город»

«Был такой город»


Был такой город

Детская фотография Полины Санаевой / Фотография из книги «Был такой город»

Как сделать город для себя, своих друзей, близких и всех остальных

«Был такой город» — сетевой проект о Махачкале. Его осуществили и ведут махачкалинские журналистки Светлана Анохина и Полина Санаева. На первый взгляд все просто: создано место, где горожане, в том числе бывшие, пишут каждый о своей Махачкале. В фейсбуке есть одноименная группа более чем с 700 участниками, а издательство «Эпоха» в этом году выпустило книгу с тем же названием. Книга основана на воспоминаниях жителей города и охватывает период с 1930-го по 1990 год. Общий образ Махачкалы складывается из частных описаний множества персонажей, тусовок, мест встреч. Городские истории — тема, казалось бы, традиционная, но в данном случае города практически не существует. Изменились общие обстоятельства. «Сегодня в Махачкале две трети населения — это горожане в первом поколении. И для них знакомство с тем, “другим” городом может стать откровением, а книга — пособием по формированию новой городской идентичности», — пояснила в предисловии к книге директор музея истории Махачкалы Зарема Дадаева.

В самом деле, что такое город для его жителей? Как вообще люди осознают его своим? Как сделать плохое место хорошим? Какие неофициальные и официальные институции формируют город и его горожан, могут ли они делать это совместно и знают ли, что это делать надо? А если бы этот проект сделали раньше, что бы это изменило?

Возможно ли поддерживать близость с городом, основанную только на личных отношениях с ним и на памяти горожан? Вероятно, почти невозможно, а тогда другой вопрос: если бы этим постоянно занимались даже не госорганы и городские власти, а хотя бы СМИ, то могло бы получиться? Скорее да, но не в этом случае. Слишком уж изменились основания, на которых город существовал. Безусловно, книга может помочь махачкалинцам хотя бы зафиксировать свою городскую идентичность. Может быть, она поможет кому-то еще. Но что делать человеку из того, исходного города?

Конечно, случай с Махачкалой экстремальный — сказались те самые объективные геополитические обстоятельства. Но города имеют склонность пропадать, и незаметно. Есть ли смысл их сохранять — неизвестно, но Санаева с Анохиной по крайней мере попытались. Только они сделали и другое: они все же создали город для тех, кого он непосредственно касался. А некоторые вещи возможны только после того, как о них напишешь, — невозможно же утверждать, что всего этого нет в реальности. Как же нет, когда все свои тут? О том, как было и что стало, разговор с Полиной Санаевой.

— Сначала вы создали блог, материалы из которого впоследствии использовали для книги?

— Нет, все началось еще в девяностые. Мы работали в городской газете, главной республиканской. Когда делали репортажи с людьми, то оставались какие-то… Вот трубу у кого-то прорвало, разговор об этом, а человек вдруг отвлекается и говорит: а раньше все было по-другому, и — прямая речь, которую ты записываешь, не понимая, куда ее деть. Мы молодые были и не знали в общем-то ничего: Махачкала — город провинциальный, никто и не старался сохранить там какую-то память. Даже отношение к ней такое: а, старье. Или заходил к нам старик, его скульптуры по всему городу стояли. Сидим мы в парке, а он: эх, какая здесь была хорошая скульптура пионера, ну кому она мешала? А я думаю: да какой пионер — а это девяностые, — тут только что деревья не срубают, чтобы печки топить, какие пионеры? А вот здесь музыка звучала… — говорят нам. Мы в девяностых сидим, у нас в редакции холодно — а здесь музыка звучала, люди танцевали. А тут, говорят, конки ездили. Все время хотелось что-то сделать, но не могли придумать формат. В конце концов решили, что ничего придумывать не будем, начали просто с обрывков интервью, которые хотелось во что-то превратить. Но пресса к этому была не готова. У нас же какая газета была: экономический отдел, политический, спортивный. Все. И нас спрашивали: а в каком формате это печатать?

— Ну как — город, история?

— Да-да, и куда это ставить? Потом мы ушли в другую газету и там потихоньку начали что-то публиковать. Мы почувствовали, что народу интересно, нам звонили, благодарили, предлагали свои истории. Потом уже целенаправленно стали ходить по людям. Мы заведомо не хотели никакого пафоса, никаких событий. Что-то такое: здесь было дерево, здесь — мамина любимая парикмахерская, а здесь мы гуляли в садике.

— Между «здесь тогда было» и девяностыми все уже сильно изменилось?

— Облик города изменился полностью. Нас уже начали упрекать в том, что тон у нас какой-то не такой, вроде как мы сожалеем, и вообще у нас пораженческие настроения. А это потому, что все вспоминают о том, как все — и евреи, и армяне, и мусульмане, и русские, и украинцы — тут дружно жили, куча мала такая. Сейчас этого и близко нет. Была городская культура, городские персонажи, музыканты, художники. Филармония, куда приезжали Ростропович, Муслим Магомаев, Пьеха — обычное дело. В нашем махачкалинском театре начинал Смоктуновский, играла Римма Маркова, у нее замечательные воспоминания о городе. Были оперные постановки многочисленных студенческих театров. Нормальная культурная жизнь, которая сейчас в минусе. Во-первых, мусульманские дела, во-вторых, общая культура упала, ведь весь городской цвет уехал. В город спустилось село, и это оно теперь работает в прессе. В общем, «погнали наши городских».

— Вы говорили с горожанами разного возраста, а получалось ли так, что об одном и том же месте они вспоминали разное?

— Таких мест нет. Нет мест силы, никакого наложения не произошло. Все по отдельности, у всех разные истории. Воспоминания начинаются тридцатыми годами, а заканчиваются девяностыми — рок-клубом, специально. Конечно же, не так, что раньше все было лучше, это ложное. Когда-то и электричества не было, а был керосин, но вот же люди запомнили: была тележка, запряженная осликом, с керосином, и мы его покупали, а еще были керосиновые лавки… Потом они помнят, что была взаимопомощь, дружба. Никаких столкновений на национальной почве, ни разу ничего нигде.

Был такой город

Фотография из книги «Был такой город»

— В самом деле? Это не умалчивалось? Или вы могли не знать из-за возраста?

— Нет-нет, все жили в одних и тех же дворах, это же одноэтажная Махачкала. Ведь это город, куда сбегали. Мои сбежали туда из центра от репрессий. Дедушке это не помогло, его все равно посадили и расстреляли, но эта окраина у моря, там было много таких… Были Августовичи, муж и жена, они закончили Суриковский, учились у Иогансона и Осьмеркина. Оба отсидели, им запретили Москву и другие города из списка, и они приехали в Махачкалу. Все это были штучные люди. И даже когда я училась в школе, я не знала, кто там по национальности, это началось в девяностые. Сейчас-то в школе все знают, кто лезгин, кто кумык, а тогда были одноэтажные кварталы, где мог жить кто угодно. В Махачкале и по распределению многие оказывались, меньше всего было людей из селений, они говорили: «Какой ужас, как вы здесь живете». Город был сборной солянкой, ну а теперь они спустились в него из сел.

— В книге вы делали какую-то общую речь города или старались сохранить отличия говорящих?

— Здесь же, как обычно, иногда из человека приходится вытаскивать: ну что я буду про эти глупости, вот у меня награда за то-то, а вот у меня грамота. Это все хорошо, но какой у вас был магазин, куда вы за хлебом ходили? Люди хотели парадных воспоминаний. А промелькнет деталь, и понимаешь, что человек жил в такой реальности, о которой больше никто не расскажет. У портовых работников своя субкультура. У стиляг, которые первыми в Махачкале стали носить дудочки, — своя. Вот он и думает: я тусовался, ходил на бульвар (там танцплощадка была), чего об этом говорить?

— Ему казалось, что все так живут?

— Нет, там понимали, а тех, кто был с длинными волосами, было немного. Но вот живешь в городе, а потом… Меня в воспоминаниях одной женщины поразила нищета, в которой они жили. В холоде, голодали. Мои тоже плохо жили, но не настолько. И это рядом такое было, просто бытовой ужас, они чуть ли не собак ели. А ты прожил в этом городе всю жизнь…

— Как представляли город до девяностых годов — Гамзатов? А какие еще городские бренды были?

— Расул Гамзатов построил здесь дом, да. Большой. А вообще я не знаю, с чем Махачкала у людей ассоциировалась. Маяк у нас… красивый символ города, но чего он, собственно, красивый — просто маяк. Не знаю! Люди на море ездили, конечно, пляжи были всегда забиты. В Махачкале было много российских, летом сразу ландшафт менялся.

Был такой город

Фотография из книги «Был такой город»

 

— Чем была Махачкала изначально — заставой?

— Это был порт. Петр Первый сказал, что там нужен порт. Раньше столицей была Темир-хан-Шура, там и первые типографии, газеты, и в «Темир-хан-Шуранском вестнике» — женщины в кринолинах и с зонтиками. Благотворительные общества, спектакли, городской сад — все это было до революции. А Махачкала, даже не знаю, почему она стала столицей. Да, железную дорогу построили. Темир-хан-Шура, теперь Буйнакск, в глубинке, а тут из Москвы железную дорогу провели. Еще и переименование это дурацкое: кто такой был этот Махач…Порт Петровск — отличное же название. Была кампания вернуть его, не знаю, чем закончится, — ведь уезжать продолжают.

— Получается, что города почти и не было, а теперь не стало вовсе?

— Наоборот, он был! Он был современным, хорошим, цветущим, культурным. Театр, студенческие театры, Махачкала все-таки столичная была. Готфрид Гасанов композитор очень серьезный. Агабабовы жили и творили. Все было. Художники хорошие, у нас до сих пор отличная школа живописи — уже в Москве. Здесь есть Андрей Еремин, у него галерея на Гоголевском бульваре. Когда-то он попал в Дагестан, увидел наших художников, обрадовался и теперь ими занимается. Провел уже пять выставок, каталог составляет. Мини-юбки, наконец!

— Как тут сомневаться — юг же.

— А зря не сомневаетесь. Сейчас там взрывают магазины, которые водкой торгуют, там все серьезно, отстреливают людей за какие-то вещи. Вот Амина Гунашева написала недавно: «Мама недавно девушку спасла от изнасилования. Прямо на дороге, домой на Сипорку возвращалась. Девушка на велосипеде была, ее за это пытались “наказать” два придурка с четками. Один уже ширинку расстегнул, они ее прям на велосипеде чуть не — в двадцати сантиметрах от мамы! Мама стала на ублюдков кричать, а они ей говорят: “А чё она так ездит?”» А было там — нормально!

— Если нет среды, сделать такой проект невозможно. Получается, город существовал именно потому, что были связи между людьми?

— Конечно, в том и дело. Все и ностальгируют по человеческим отношениям. Распад идет за счет полной смены контента, жителей, падения образования. Это вопрос отсутствия образования и общей культуры.

— Это бесповоротно, назад уже не отыгрывается?

— Мы периодически все собираемся, обсуждаем, и лейтмотив такой, что точка невозврата уже пройдена. Например, был Эдуард Путерброт, живописец, сценограф. Отец его как раз директором филармонии работал, а мать служила специальным корреспондентом ТАСС по Дагестану. Она была русская, муж — еврей. И вот этот Эдуард Путерброт — культурный символ Дагестана в хорошем смысле. Все нынешние хорошие художники как раз из Путерброта и вышли. А сейчас по городу развесили плакаты «Художник Эдуард Бутерброт». Через Б. Мы не можем найти концов: кто это вешал, кто писал, как вообще умудрились? Если вы знаете, о ком речь, то как можно написать «Бутерброт»? Человек сделал для культуры больше, чем кто-либо, а его в мэрии не знают. О чем речь вообще может быть после этого? Там сейчас все в противоречии, и непонятно, что с этим делать. По идее, государство должно что-то придумать, но они ничего придумать не могут. Там же вплоть до того, что в очередной раз, в Бостоне типа дагестанский след, все — елки-моталки, опять мы. И эти мальчики, которые уходят в лес, и эти убийства милиционеров, и мечети эти, в которых говорят, что вот, дескать, ваши отцы были уроды конченые, они ничего не меняли, а вы отрекитесь, не будьте такими трусами. И давайте мочить чиновников и ментов и так далее. Там жесткач: дети сотрудников правоохранительных органов скрывают, что их отцы работают там, а то их тоже за это могут… Тяжелейший клубок проблем, и никто ни в чем не может разобраться. Наша книжка выглядит такой роскошью на фоне всех этих дрязг, всех этих листовок предновогодних: дескать, елка — это харам, нельзя отмечать. Детям в школах запрещают проводить утренники.

— Это официальные запреты?

— Нет. Официальных нет. Но в том-то и дело, что власть не может выработать никакой официальной позиции, которую нужно гнуть. А зеленые, которые на фоне безработицы, на фоне того, что без взятки невозможно трудоустроиться, набирают очки: они спасители, они научат. Девочки закрываются. Очень многие, а часть из них были университетскими преподавателями, вменяемыми, светскими абсолютно. И вдруг все, с концами в ислам, для общества они потеряны.

— Это же не то, о чем они мечтали с детства? Может, отчаяние толкает или что-то другое?

— Тут вообще начинается область предположений. Если, скажем, доктор философских наук, который играл на гитаре, говорит на пяти языках, участвовал в самодеятельности, в КВН и так далее, вдруг начинает гундеть про то, что ты закройся-закройся, харам-харам, это наводит на мысли. Опять-таки мальчики эти в Америке. Еще девочка, которая взорвала муфтия — не муфтия — крупную религиозную фигуру в Черкесске. Она в Русском театре работала, на радио, и вдруг надевает на себя этот пояс, едет к нему и взрывается вместе с ним. Потому что он где-то там неправ в религии. Это вряд ли от отчаяния и безработицы, тут, похоже, серьезные дела. И на фоне всего этого разговоры о какой-то городской культуре: ах, нам не хватает городского оркестра, здесь было деревце, а здесь было то-то — выглядят каким-то смешным копанием, но получилось, что это как раз и востребовано. Все задолбались, а тут они читают, что вот, мол, у меня была бабушка, она вышла замуж за дедушку, они познакомились на танцплощадке — какая-никакая отдушина. Мы и сами не ожидали.

Когда мы начинали книгу, все еще было не так плохо. А получилось как раз вовремя. Потому что нужно. Верстальщик, например, сам, за идею, помочь подписался. Представляете, сканировать каждый трамвайный билетик, фотографий этих несколько сотен. Он все сделал бесплатно — просто потому, что хорошее дело. На презентации в Махачкале сплошное братание. И в Москве — почти все герои книги тут, все хотят прийти на презентацию, выясняют, почему еще не организовали и когда будет. Меня по пять человек в день в фейсбуке сейчас спрашивают, где купить книгу.

P. S. Проект в фейсбуке — см. группу «Был такой город».

«Эксперт» №20 (851)

Андрей Левкин, Чарыева Ксения

Отрывок из книги «Был такой город»


С чистого листа

Когда человек ощущает свое начало и свое продолжение, он щедрей и правильней располагает своей жизнью и его трудней ограбить, потому что он не все свои богатства держит при себе.

Фазиль Искандер «Созвездие Козлотура»

Мне всегда хотелось быть не одной. Мне хотелось быть чьей-то и объяснять свои недостатки наследственностью. Но предков всех как будто пообрубали. Я рисую генеалогическое дерево, а получается скособоченный кустик. Я расспрашиваю бабушек, собираюсь смотать клубочек их воспоминаний, а ниточка обрывается, едва намотавшись на палец. И ощущение обмана и сиротства поселяется где-то под дыхом и обостряется, когда что-то идет не так.

Я смотрю на прабабушкину серебряную ложку и не представляю, что это была за женщина, чьим вензелем украшена не только ложка, но и половник. Тоже серебряный. У моей жизни мало общего с той, где суп в тарелку наливали не из кастрюли, а из супницы. Я — из советского детсада, из колготок цвета обуревшей морской волны. Мне накладывали манную кашу с комками из столитровой кастрюли с надписью «мл.группа». Они победили.

Мой прадедушка чинил крышу своего дома, когда за ним «пришли» в 37-м году. В семейных легендах часто остаются незначительные детали, совершенно не зловещие. Черный воронок, например, не фигурирует. Может, в провинции арестовывать приходили пешком? Жили наши прям рядом со зданием НКВД. Минут десять ходьбы.

Про арест папа рассказывал только это. Что дед чинил крышу, его снизу позвали, он вытер руки тряпочкой, бросил ее и спрыгнул на землю… Потом был обыск.

Собственно, больше ничего мне не рассказывали. Отчасти потому, что сами не знали, отчасти потому, что привыкли молчать. Всю их жизнь об арестованных родственниках говорить было нельзя. А когда стало можно, оказалось, что все отвыкли. Так у целой страны отняли семьи, традиции и привычку думать о себе как о чьем-то продолжении. Ощущение корней это называется. Почикали нам все корни. Не знаю, как кто, а я ощущаю себя домиком без фундамента. И что мне самой его надо выкопать двумя руками, лопатой и ломиком.

В общем, решила я найти в архиве ДЕЛО своего прадеда. Мне сказали: все рассекречено, все в открытом доступе! Я написала письмо по форме, отпустила его в высокий деревянный ящик в холле той самой организации. Вскоре перезвонили и сказали, что можно идти в архив.

Я пошла. И тут опять оказалось, что мы живем в СССР. И у КГБ с традициями как раз все в полном порядке.

Представьте: пытаешься отключить эмоции, берешь в руки папку, на которой написана твоя фамилия. Уже видишь бумаги, написанные прадедом от руки в последние дни жизни… И тут оказывается, что многие страницы рассекреченного дела аккуратно прикрыты белыми листами. И закреплены скрепками — сверху и снизу. Сверху и снизу. И так много раз.

Я спросила: что это такое? И мне ответили очень строго, что приподнимать листочки и заглядывать под них не полагается. Я прямо остолбенела. В XXI веке я не могу прочесть допрос своего прадеда, которого погубили ни за что? Это ж все, что у семьи от него осталось, а они нам скрепки? Я ищу остатки своих корней, а они мне — белые листы!

Пока я листала и переписывала бумаги, которые МНЕ РАЗРЕШИЛИ, рядом как конвой стояла работница архива с поджатыми губами. Как будто это я на ее тайны покушаюсь и при этом преступно не знаю субординации.

Его биографию, такую, которую, наверное, писали все арестованные, мне прочитать разрешили. Но было страшно. Эти обдуманные, взвешенные слова, будто он еще надеялся, что его поймут и выпустят. Это стремление объяснить, почему и куда он ездил, как воевал, женился, где работал. Эти детали — про мать, про сестру, которые интересны только мне и на которые уж конечно было наплевать следователю…

И вот еще бумаги, от руки написанные его… палачами и мучителями. Пафосно я их называю. А как еще назвать? Суки, ненавижу. Все их фамилии отпечатались в голове.

У меня слишком богатое воображение. Я слишком хорошо (и наверняка неправильно) представляю обстановку. И вся тональность этих документов — крайне унизительна.

Например, «Протокол обыска». Обыска, который случился после того, как дед, спрыгнув с крыши, вошел в дом.

«Изъято

— паспорт на имя Санаева А. А.

— охотничье ружье 2х ствольное ценитр.бая) — бельгийское. Надпись на правом и левом стволах Т.В.И. номер не ясен

— Два кинжала — один кавказский и кортик

Патроны

Личные документы на имя Санаева 84 листа

Схема родословной

Членский билет №787

Фотокарточки

Расписание поездов

Переписка личн. в количестве 11 листов с Санаевой Н.Н.

Жалобы:

Протестует против изъятия личной переписки

Кинжал отобран в ходе драки, без ножен».

Протокол написан криво, с грубыми орфографическими ошибками. И эти безграмотные бараны отбирали у моего прадеда-офицера переписку с женой. А он дрался. Я горжусь.

Потом его увели. Это было в сентябре 1937 года. Еще долгие годы — ГОДЫ — ни его жена, моя прабабушка, ни его дети — словом, никто не знал, что с ним. И только из дела стало ясно, что к расстрелу его приговорили прямо тут же. СРАЗУ! после ареста. И расстреляли через полгода. Где это произошло, мы не знаем до сих пор.

«7 дек.1937 г.

Постановили

Санаева Александра Александровича расстрелять.

Лично принадлежащее ему имущество КОНФИСКОВАТЬ»

«Выписка из Акта постановление тройки НКВД Даг. АССР от 7/XII 37 г. №51 о расстреле Санаева Александра Александровича приведено в исполнение 22 июня 1938 г.

Лисов – пом. Опер. Уп. 8 отдю НКВД ДАССР»

Расстреляли вот за что:

«Проводил контрреволюц. агитацию пораженческого характера. Извратил сущность сталинской конституции. Разжигал национальную рознь, расовую ненависть.

Докладчик ДАНОШАЙТЕС»

Все знали, что он анекдот рассказал на работе…

К делу аккуратно подшиты письма прабабушки, которая в течение многих лет пыталась выяснить судьбу мужа, узнать, куда слать передачи. Они все письма получили, подшили, завязали веревочкой…

Не могу понять, почему не выслали в ответ хоть две строчки о расстреле. Садизм как политика, испытание неизвестностью. Ну арестовали, расстреляли — так хоть скажите об этом. Нет. Сидели. Посмеивались. Полный мрак. Мрак.

О судьбе мужа прабабушка узнала уже после смерти Сталина. В 1957-м прислали реабилитационную справку. Такую малюсенькую, на грубой, синей, дешевой бумаге. И, собственно, все.

Я, конечно, стащила из конвертика в деле удостоверение прадеда, расписание электричек, какой-то талончик. То, что было в карманах в тот день. Иногда я смотрю на эти вещички, и меня накрывает ужас бессилия. Их я тоже не могу прочитать, не могу представить человека, который ими владел. А в них что-то есть! Что-то, что помогло бы мне укорениться в жизни.

Но все, что касается людей, так окончательно кануло. В нашем государстве. А все, что касается бесчеловечности, так чудовищно живо.

Сегодня День памяти жертв сталинских репрессий.

Пойду к Соловецкому камню на Лубянке.

С чистого листа

Олег Санаев, журналист, 40-е-50-е годы


— Мальчик, не вертись. А то у тебя в язычке будет маленькая дырка… Да куда ты все смотришь? – Женщина-стоматолог откладывает очередной блестящий инструмент и пытается проследить за моим взглядом. Говорит она, не раздражаясь, даже весело, но сидит спиной к окну и не видит того, что вижу я.

— Вон там моя мама играет в теннис, — говорю я и киваю на это самое окно, за которым хорошо видна часть Махачкалинского стадиона «Динамо» с остатками велосипедного трека и теннисный корт, на котором действительно идет игра.

— А как ты издалека узнаешь свою маму? – удивляется врач.

— Она же рыжая, у нее белая юбка, и она утром чистила тапочки моим зубным порошком, следует четкий ответ.

Это эпизод из послевоенного семейного фольклора.

На дворе 1946-47 годы. Детская поликлиника на улице Малыгина еще не разрушена землетрясением 1970-го, и у нее еще два этажа (оттуда и был виден стадион). Я, маленький мальчик с непонятной для своего возраста сознательностью сам, без взрослых, хожу сюда к зубному. А на корте, через дорогу, тренируется сборная Дагестана по теннису, в которую входит и моя мама Нина Санаева. Кроме нее в команде Татьяна Жукова, Эдуард Новаковский и (кажется) Владимир Ревнивых (на снимке) – их отчеств я тогда не знал, ведь они для меня были просто «тетя Таня» и «дядя Эдик». Была еще и «тетя Лида», мамина подруга Лидия Гаджиева, высокая статная легкоатлетка. Ее рекорд ДАССР по бегу с барьерами, установленный до войны, был побит только в 60-е годы. (Чтобы было понятно, о ком идет речь, напомню, что, тетя Лида была женой Сиражутдина Гаджиева, историка, философа и альпиниста, матерью трех братьев – Руслана, Керима и Муртуза, племянников героя-подводника Магомеда, ответвления мощного гаджиевского тухума).

Безрадостные, даже трагичные 30-е годы, страшные военные, холодные и голодные – послевоенные. Продолжение политических репрессий. И для миллионов людей, не спившихся и сохранивших ясный ум, спорт становится отдушиной, возможностью самореализации, надежным способом уцелеть. Казалось бы, только что, год-два назад кончилась опустошительная война, вокруг столько горя и проблем, а в стране набирает обороты массовое физкультурно-спортивное движение. Вот уж в чем «народ и партия были едины», так это в этом. Трудно припомнить другое время, когда проводилось бы столько всевозможных соревнований, первенств, вело- и мотопробегов (Махачкала-Гуниб), эстафет (в Вейнеровском саду), спартакиад (вузов, школьников, народов ДАССР). И пусть результаты победителей не дотягивали до уровня 3 разряда, пусть девушки-горянки бежали эстафету 4х100 метров в платках и шароварах, пусть многих участников крупных или, как сейчас говорят, престижных соревнований собирали заранее на сборы, чтобы элементарно подкормить, набрать вес, чтобы они могли добежать до финиша. Пусть! Но именно тогда получил блестящее подтверждение тезис, что массовость является главным условием побед и в физкультуре, и в спорте высоких достижений, становится частью жизни миллионов людей. И лучше, если с юных лет.

Из собственных спортивных «impression» могу вспомнить те, что связаны с болевыми ощущениями. Чужими и своими. Сначала о том, как раньше в Махачкале проводились турниры по боксу. Бывало это на сцене Клуба рыбников. Здесь устанавливали ринг, который занимал все ее пространство. То ли ринг был большой, то ли сцена маленькая, но секретариат располагался впритык к канатам. И это близкое соседство с полем боя сказывалось на его работе. Когда один из соперников бывал вдруг отброшенным к канатам, весь секретариат рефлекторно откидывался назад, и эта гимнастика повторялась за турнир не раз и не два. Мама как спортивный активист к работе секретариата имела самое прямое отношение – своим красивым почерком она выписывала наградные документы. И нередко боксерские дипломы и грамоты помимо звезд, знамен и портретов «вождя всех народов» бывали украшены капельками пота и крови, долетавшими с ринга до секретариата. Разбить противнику нос или бровь так, чтобы кровь брызнула на метр-другой, было проще простого – защитных шлемов, в которых боксеры выясняют отношения сейчас, еще не было.

Тогда местный бокс мне не понравился, лишь позже я вычитал где-то, что футбол, цирк и балет нужно смотреть классными, хорошими – иначе разочарования не избежать. В этот список с полным правом можно включить и бокс. Зато в школе (№№ 11 и 13) сразу полюбил гимнастику, но прекрасный тренер легкоатлетов Герман Сергеевич Крымин буквально выдернул меня из секции, соблазнил отличными перспективами гимнаста в таком виде как прыжки с шестом. И вправду, на первой же тренировке, в том же секторе на «Динамо», где раньше был теннисный корт, я выполнил норму 3-го разряда. Но на второй, увы, сломал руку. Неудачно приземлился с высоты 3 м 30 см. Оказалось, что легкая атлетика – тоже контактный вид спорта.

Это упоминание об опальной легкой атлетике (а в городе нет сейчас ни одной беговой дорожки или сектора для прыжков) заставляет вспомнить, что 50 лет назад в маленькой, пыльной, провинциальной Махачкале культивировалось столько видов спорта, что в нынешней расцветающей столице покажется фантастикой. Боевые искусства и футбол – это, конечно, здорово, но куда подевались бывшие у нас когда-то в почете волейбол и баскетбол (в т.ч. детский), теннис и альпинизм, гимнастика и акробатика, мотоспорт, фехтование и «королева» — легкая атлетика со многими ее дисциплинами. Этот вид в республике достиг такого уровня, что в начале 60-х годов первым в Российской Федерации высоту 2 метра взял именно махачкалинский прыгун Виктор Большов, и это стало городским событием. А сейчас знаменитому спортсмену в родном городе негде было бы тренироваться и показать свои мировые достижения, и он бы уехал в Ростов или Волгоград.

Вспомним, чем заканчивается один из лучших фильмов 30-х-40-х годов «Цирк» с Любовью Орловой: победившие в борьбе за счастье герои маршируют по Красной площади. Но делают это особым образом, отмахивая рукой назад до предела, а на взмахе вперед – до подбородка. Это и был шаг марша энтузиастов, которым ходили на сталинских физкультурных парадах до и после войны. В числе участников одного из них от Махачкалы – «Тетя Таня», Татьяна Ивановна Жукова (В 60-е годы зав.кафедрой физвоспитания мединститута), которая нам этот парадный шаг демонстрировала потом в натуре. На радость детям и друзьям. И вспоминая эти праздники, которые дарил спорт, рассматривая старые фотографии (спасибо, кто-то не ленился, снимал), не перестаю любоваться и удивляться: до чего же красивыми, несмотря на беды и бедность, были наши спортивные мамы! Даже на фоне Орловой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

:bye: 
:good: 
:scratch: 
:wacko: 
:yahoo: 
B-) 
:heart: 
:rose: 
:-) 
:whistle: 
:yes: 
:cry: 
:mail: 
:-( 
:unsure: 
;-) 
:negative: 
::angel:: 
::redin:: 
::bravoo:: 
::carzy:: 
::devil:: 
::inlove:: 
::kiss:: 
::sorry:: 
::pardon:: 
 

*

Scroll Up